Пожалуйста, не уходи!

15-дек, 12;43 admin 105
ПОЖАЛУЙСТА, НЕ УХОДИ!
Самое большое, что я могу для тебя сделать — это пристрелить. Чтоб не мучилась, — сказал он.
- Ты болван, Сысоев. Если бы я захотела умереть, то придумала какой-нибудь более изящный способ. Например, проглотила бы горсть таблеток и замерла на любимом диване в позе, исполненной величественной печали... Или открыла бы газ на кухне, надела то замечательное шелковое совершенство с летящим верхом, соорудила ложе из наших парчовых подушечек, положила бы на колени томик Мураками... В общем, тьфу на тебя! Я просто спрашиваю: “Ты еще любишь меня, Сысоев?”
Глупо. Конечно же, было глупо спрашивать об этом после звонка, когда чужой женский голос с каким-то веселым вызовом потребовал Эдуарда. А когда Ариша интеллигентно поинтересовалась, кто его спрашивает, трубка, не задумываясь, выдала всего одно слово: “Любовница”. Так прямо и сказала. Ариша от неожиданности замерла и переспросила: “Кто?” — “Лю-бов-ни-ца” — по слогам повторили па том конце.
— Сысоев, тебе любовница звонит, — крикнула она и, глупо улыбаясь, протянула ему трубку.
Вот если бы Эдик не покраснел, если бы не споткнулся на этих словах, не заговорил слегка охрипшим от удивления голосом, она бы поверила в розыгрыш. Вернее, это и был розыгрыш. Первое апреля и все такое...
Но Сысоев! Никогда еще она не видела такой суетливости в движениях его длинных рук, такого детского испуга в заблестевших от изумления глазах.
— Это Люська, — растерянно сказал он, немного послушал и сунул ей назад трубку. — Наша Люська.
— Алло, Ариша! Ну, как я вас?! Людочка Палеева, его коллега из планового и по совместительству подруга семьи залилась звонким хохотом.
— С первым апреля! А ты меня действительно не узнала?!
Так появился новый календарный ход времени. Жизнь разломилась на две части: до звонка и после.
"Дозвоночный” Сысоев был большим и надежным. Чуть капризным и покровительственно-властным. Сысоев "послезвоночный” лишь пытался оставаться большим и надежным. Но по тому, как он вдруг перестал капризничать, как в покровительственных нотках появилась театральная искусственность, Ариша поняла — это все.
Почти месяц она боролась с желанием выследить мужа. Одну за другой рисовала разоблачительные картины. Вот она входит в чужую почему-то незапертую квартиру. Бесшумно шагает по темному коридору туда, где из дальней комнаты доносится женское хихиканье. Она переступает порог и видит...
— Какая же ты дрянь, Сысоев! Почему мне приходится мучить себя этим отвратительным зрелищем десять раз на дню? А главное, ты, Сысоев, гам все время улыбаешься!
—    Какая ерунда, — говорил он и улыбался.
-    Ну-ка прекрати! — вспыхивала Ариша. — Видеть больше не могу этой улыбки.
Однако они продолжали жить. Жить почти как прежде, если не считать этих самых фантазий, которые незаметно трансформировались в сны. А в них все было еще более унизительно. Сновидепческий Сысоев не просто улыбался. Он вставал на кровати совершенно голый, в полный рост своего мускулистого тела, обнаруживая небывалую эрекцию. Простирал к Арине руки и говорил оптимистичным голосом телевизионного диктора эпохи социализма: “И мы снова безмерно рады видеть вас десь!” А из-под одеяла тут же высовы-валась и радостно кивала голова. Иногда это была его секретарша Римма — белокурая толстушка с непропорционально большим бюстом, иногда Люська, а то вдруг Антонина Павловна - старая морщинистая экономистка просрочепно-пенсионного возраста. Ариша начинала в ужасе кричать и просыпалась. А после долго не могла уснуть, мучилась такими острыми приступами ненависти к притихшему рядом телу, что едва сдерживалась от физической расправы.
Вообще-то она всегда считала себя девушкой хоть и энергичной, но разумной, что на самом деле так и было. В “дозвоночный” период. Те восемь лет, которые они прожили вместе, казались Арише чем-то самим собой разумеющимся, естественным и неизменным. Сысоев работал инженером на своем станкостроительном заводе, она преподавала актерское мастерство в театральном училище. У них не было точек пересечения по профессиям, но, собственно, на этом и держался взаимный интерес. Сысоев всегда внимательно выслушивал свою экзальтированную супругу, задавал вопросы и к любому творческому порыву относился с благоговейным трепетом непосвященного. А Ариша была настолько увлечена своей работой, что временами ни о чем другом и говорить не могла. Она являлась по вечерам и буквально заполняла собою все пространство их маленькой квартирки. Сысоев любовался: “Ты — мой рыжий ангел”, — шептал он, притягивая супругу к волосатой груди. Ариша тут же чихала, принималась смеяться, рассказывать о каком-то Булкине — самом неуклюжем из ее студентов, дурачилась, изображая его странный диалект и медвежью походку. Потом они ужинали чем попало и очень радовались, что имеют столь демократичные взгляды на семейную кухню. “Наверное, это и есть любовь”, — думала она, хотя втайне считала, что любить не умеет. Так, чтобы, не задумываясь, быть готовой к самопожертвованию, страданиям и прочей активно эксплуатируемой и затертой до дыр сериальной чуши. Ариша просто была уверена в Сысоеве, как в железобетонной конструкции — панельном доме, например. Без архитектурных изысков, зато крепкий и надежный. Иногда ей являлись фантазии, в которых Ариша допускала мимолетный романчик, например с завкафедрой Борисом Викторовичем — словоохотливым красавцем-брюнетом. Но Сысоев по-прежнему оставался рядом, чуть сбоку и немного сзади. Не запасной вариант, нет, а что-то вроде косметички с традиционным набором привычных вещей, которыми пользуешься каждый день почти автоматически.
Так было в “дозвоночный” период. Последний же месяц стал сущим кошмаром. Ежедневно Ариша перебирала и тщательно обследовала все вещи мужа, но, не найдя ничего подозрительного, только злилась. “Что-то обязательно должно быть! Едва заметный след помады, не успевший развеяться запах духов, волосок, наконец...” 
—    Какая же я идиотка! — страдала Люся. — Если бы не я, ты бы никогда не узнала... — И тут же спохватывалась: — А что ты, собственно, узнала? Ничего! Так, сплошные догадки и фантазии. Одно тебе могу сказать наверняка — на работе у него никого нет!
—    Это понятно... — вздыхала Ариша. — Только я чувствую... У меня как будто третий глаз открылся.
—    Закрой его и не морочь голову! — советовала подруга.
Но с каждым днем мысль о любовнице приобретала новые пугающие оттенки. Скользким ужом она проползала в самые отдаленные уголки сознания, а там разрасталась, множилась, беспощадно уничтожая остатки здравого смысла. Досада, обида, раздражение — все сплелось в плотный клубок. Он застрял где-то под ложечкой и мешал дышать. А в четверг вечером Аришу вызвал декан. Старик всегда был по-отечески доброжелателен с ней, но в этот раз глаза его выражали удивление и растерянность.
—    Я не понимаю, что происходит, душа моя?
Он внимательно посмотрел на женщину, затем собрал лоб гармошкой, пожевал мясистыми губами и опустил близорукий взгляд в бумаги.
—    Вот темы этюдов, которые вы задали первому курсу актерского отделения. Одиннадцать посвящено измене: жена застает мужа с любовницей, двенадцатая — убийству. Все той же любовницы...
Декан поднял глаза и вопросительно уставился на Аришу.
—    Что за узость фантазии, Арина Владиславовна?
Вечером, сидя за кухонным столом под желтым абажуром, она десять минут меланхолично размешивала чай, в который забыла положить сахар, и думала, думала, думала...
—    Пойдем спать, — сказал Сысоев, стоявший, как оказалось, все это время у двери.
—    Скажи мне правду, — тихо попросила Ариша.
—    Нет никакой правды, — устало произнес он и тут же отвел взгляд. И тот растерянно пробежал по стене, соскользнул на стул и беспомощно упал на пол.
Арише захотелось кричать, но вместо этого она просто встала, оделась и вышла из квартиры. Бродила до трех ночи по темным аллеям сквера и размышляла: “Хорошо бы умереть... Попасть под машину или стать жертвой одержимого маньяка...” Перед внутренним взором тут же нарисовалось собственное бездыханное тело и склонившееся над ним преисполненное страданий лицо Сысоева. “Какой же я негодяй! Прости меня, Ариша!” — протяжно кричал он, заламывая руки, и от этой картины ей становилось чуточку легче. Но ни машин, ни маньяков поблизости не наблюдалось, лишь иногда в неоновых кругах фонарей возникали одиноко бродившие влюбленные парочки.
"Вот и мы также гуляли... Кажется, совсем недавно..." — вздохнула Ариша. — И целовались... Долго-долго, так, что воздуха не хватало...” Но тут же на горизонте воображения появился слегка размытый образ неизвестной девицы. “Наверняка она мила, свежа и неприлично юна!” — подумалось вдруг. “И Сысоев называет ее как-нибудь сладенько.”
— “Позвонит!” — оптимистично подхватывал ее приятный мужской голос. Ариша задумчиво сняла трубку и набрала номер...
Через три дня она сидела у микрофона в кресле гостя “Службы спасения любви” и, ломая тонкие пальцы, говорила, говорила...
—    Я все-таки пошла на это. Вырядилась в дурацкий парик, очки и следила за ним весь день. Как опытный шпик, не упускала из вида ни на минуту, довела до самого дома, но ничего не произошло. И тогда я не выдержала, ворвалась вслед за ним в квартиру и закричала: “Я больше не могу так! Пристрели меня, если хочешь, но скажи правду! Кто она?! Кто эта женщина?” Сысоев снова попытался отвертеться, сделал вид, что не понимает, о ком идет речь, просил успокоиться... “Если хочешь, чтобы я успокоилась, просто скажи, что кроме меня у тебя никого нет и не было. Просто скажи!” Я застыла в немом ожидании. А он... Он медленно опустился на стул, и руки упали вниз как-то отрешенно, безвольно... Не помню, сколько времени прошло с момента заданного мной вопроса. Я вдруг почувствовала, что теряю равновесие, перед глазами проплыли коричнево-зеленые круги. Но в последнюю секунду я все же нашла в себе силы и выскочила за дверь.
А дальше — обрывочное и бессознательное: едва не сбившая ее машина, молодой водитель с широким лицом, прокуренный салон его “опеля”, полумрак кафе с пыльным бильярдным столом посредине и низкий, с хрипотцой, голос: “Таких рыжих у меня еще не было...”, затем снова салон и липкие пальцы, от прикосновения которых хотелось протереться аптечным спиртом, потом ее: “Все! Не надо! Ни к чему это!”, его: “Так ведь ничего еще не было”, и наконец — свежий поток ночного воздуха, ворвавшийся в распахнутую дверь машины, и бег, бесконечно долгий бег по ночной, мигающей огнями улице, размытые фонарные круги, расплывчатые дуги дорожных иллюминаций, желтые пятна лиц, идущих навстречу , и... провал — черная дыра.
Ариша смолкла. На ее болезненно бледном лице появился румянец. Андрей протянул гостье стакан воды.
—    Обнаружила я себя на крыше собственного дома, — продолжила она. — Девять этажей вниз — родной двор, две зеленые скамейки, детская. песочница, качели... Удивилась: как это я сюда... А в ушах, знаете, стояла ватная тишина. Мне даже на секунду показалось, что я оглохла. Но слух вернулся тут же... Зазвенел последний трамвай, а потом из окна седьмого этажа донесся стон виолончели. Старик-музыкант из тридцать седьмой квартиры часто мучился бессонницей, поэтому играл по ночам. Мы мирились с этой его старческой прихотью. Так красиво — ночь, звезды, величиной с ладонь, музыка... А мне хочется умереть...
“Вот и все, — подумала Ариша. — Наша жизнь никогда уже не будет прежней”. Два слова — “никогда” и “навсегда” ужасно путали ее в детстве. Я умру и больше никогда-никогда не появлюсь на земле? И это навсегда? Но я не хочу так!” — терзала она маму. Та же, будучи убежденной материалисткой, успокаивала дочь, как могла. А именно — травкой, которой она прорастет из земли, деревом... Но девочка не хотела быть деревом и тем более безропотной травкой, не способной противостоять чужим, топчущим ее подошвам. И тогда мама придумала более веское успокоение. “Когда при- дет время умирать, ты будешь такой старенькой, что сама захочешь этого”, — убедительно сказала она, и дочь успокоилась.
— Вы знаете, я подошла к самому краю... Раньше я жутко боялась крыш, думала: а вдруг... А вдруг на какую-то секунду разум откажет, и под действием какого-то слепого наваждения я сделаю шаг. Всего один короткий шаг, после которого уже ничего нельзя будет изменить. Но тогда я вдруг отчетливо поняла, что не боюсь, а даже хочу сделать его. И совсем не ради мести или наивного желания заставить мужа страдать, а просто потому, что не могу существовать без этого человека. Оказалось, именно в нем была сконцентрирована вся моя жизнь... Именно он был целью и смыслом одновременно, понимаете? Меня вдруг охватило острое, оголенное, как рана, чувство любви к нему — по-прежнему родному, но вместе с тем совершенно незнакомому. Той самой любви, которой я никогда не знала и не пыталась узнать. Мне до дрожи в коленках захотелось немедленно прижаться к мужу, тихо заплакать и сказать: “Мне приснился ужас-ный сон... как будто ты меня разлюбил... Но ведь это всего лишь сон? Правда?” Разлюбил... Вы никогда не задумывались над этим словом? Значит, любил раз, а два уже нет. Смешно, да? Глупость, конечно... Но как же обидно было уходить, когда, наконец, знаешь, что такое любовь. И вот я сделала глубокий вдох, за которым и должен был последовать тот самый шаг. Ведь продолжение потеряло всякий смысл. Секунда и...
Ведущие обратились в слух. В студии воцарилась нереальная тишина.
В дверном проеме застыл программный директор Вениамин Маркович, за ним, прижавшись к косяку, стояла секретарша, а рядом натянутая, как струна, редактор Стелла Борисовна. Да что там студия! Тысячи слушателей остановились, смолкли, замерли на полушаге. Был ли среди них Сысоев?
— Мне показалось, что я уже шагнула вниз. Но, знаете, в такой момент время превращается в необъятных размеров резиновый шар. Он медленно катится на тебя, и ты вроде бы понимаешь, что несколько раз успеешь отойти в сторону, но продолжаеш тихо шепнул Крамской. — И все расскажем.
Но в это мгновение дверь распахнулась и в комнату ворвался он. Подлетел к Арише, смел ее в охапку, и заговорил сбивчиво, дрожащим отволнения голосом.
— Прости! Прости! Прости меня! Аришка, это было всего один раз... Нелепо, случайно... Я ненавижу себя за это! Я проклял тот чертов день... Я так боялся, что ты узнаешь... Легче было умереть... Пожалуйста, не уходи, не бросай меня, слышишь?! Ты же знаешь, я не умею говорить, но просто поверь, я не смогу без тебя...
Ариша обмякла в его руках и за-плакала. Сначала тихо, а потом ей стало так нестерпимо жаль их обоих, и той возможной потери без права вернуться, что она разрыдалась. Ведущие, словно боясь спугнуть их, на цыпочках покинули комнату и беззвучно закрыли за собой дверь. А он все гладил любимую по голове, как маленькую, и повторял: “Все будет хорошо, все будет хорошо...”, пока не высохли слезы и не исчезли последние вздрагивания спрятанного в его руках тела. А потом, прижавшись друг к другу, они молчали и думали о том, что никогда еще не были так близки.
Алла СНИЦАР